ДЖЕЙН БИРКИН:
«Хочу влюбиться в последний раз...»



Джуди Кемпбелл, ее муж — лейтенант Дэвид Биркин — и их сын Эндрю на крестинах дочери Джейн, 1947 г.

хочу заснуть, ощущая на себе тяжесть твоего тела. Сорви с меня одежду! Хочу быть перед тобой совершенно голой, совсем твоей, а ты, ты хочешь быть моей последней любовью? Тогда протяни ко мне руку...»
— Джейн, как у вас хватило смелости пропеть столь откровенные стихи? Вы всех потрясли этим обезоруживающим признанием в одиночестве, отчаянии и дикой потребности встретить свою последнюю любовь в жизни.

Каждый вечер, возвращаясь в свой пустой дом, где меня никто не ждет, я говорю себе: это настоящая потеря времени. Да, вот так сложилась моя жизнь. Мужчины были, а теперь я одна. Ну вот взяла и написала об этом песню и нисколько не жалею ни об одной строчке. Ведь когда говоришь то, что действительно думаешь, люди начинают сопереживать тебе. Они понимают: «И ей плохо. И ей нужен друг. И она знает, как больно, когда мужчииа говорит тебе: «Я больше тебя не хочу». Мне понятны обыденные, бытовые драмы одиноких женщин, ведь сейчас я и сама это переживаю. И почему мне должно быть стыдно? Чего я должна стесняться? Последние семь лет я совсем одна. Конечно, меня постоянно навещают дочки, внуки, но это другое. Всем нам нужен кто-то... твой. Кто будет волноваться, если ты задерживаешься, посылать тебе бесконечные SMS: «Где ты?», «Когда вернешься?», «Соскучился!»; кто будет знать тебя наизусть, и перед кем тебе будет не страшно просыпаться некрасивой, взлохмаченной, с припухшими ото сна глазами.


«У меня толпа подружек, которые мечтают влюбиться, как и я!
Всем важно иметь кого-то рядом»



Первой любовью Джейн стал композитор Джон Берри. Это он сочинил знаменитую музыкальную тему к фильму «Джеймс Бонд»

У меня толпа подружек от пятидесяти до шестидесяти, которые мечтают влюбиться, как и я! Всем важно иметь кого-то рядом, с кем можно разделить сиюминутную радость. Прочла интересную книжку, увидела что-то по телевизору — сразу хватаюсь за телефон, делюсь с дочками. Могу запросто вести задушевные разговоры со своей собакой. Да, я очень хочу влюбиться, да, очень жду это чувство, прекрасно отдаю себе отчет в том, что это в последний раз. Но как можно запланировать влюбленность? Она или приходит, или нет. Случается внезапно, но может и не случиться. У меня есть знакомые мужчины, которые хотят со мной «просто дружить», и ничего более. Есть, наоборот, и такие, с которыми я не хочу переходить определенную черту.
— А в какого мужчину вы могли бы влюбиться?

—Похожего на морского слона — это мое любимое животное. В переносном смысле, конечно. Благородный, величественный, большой... В такого я влюбилась бы надолго. Навечно. Даже если вечная любовь и выдумка поэтов...
—Все тексты песен вашего последнего альбома написаны вами. Почему столько лет скрывали ото всех, что вы — прирожденный сочинитель?

—Меня всегда окружали такие личности, что мне было как-то неловко привлекать внимание к себе. А пишу очень давно, с двенадцати лет. Начала еще в интернате, где дневник был моим единственным другом и собеседником. Сие мрачное заведение возвышалось на острове Уайт, и мы, дети, населявшие сырой казенный замок, были отрезаны от мира. У меня, например, не было имени — все звали меня Найнти-Иайн (99) — по номеру комнаты, где я жила. Настолько к этому привыкла, что на другое имя попросту не отзывалась, даже на каникулах в семье.

Моей главной мечтой было... вырасти и стать мальчиком, таким, как брат Эндрю. Я донашивала его брюки, свитера, стоптанные башмаки, причесывалась и двигалась, как он. Да и по сей день, честно говоря, придерживаюсь в одежде этого стиля. Считаю Эндрю своей первой любовью, образцом для подражания. В моем желании быть мальчиком не было ничего сексуального или нетрадиционного. Идея в чистом виде — детская, наивная и смешная. Я сама себе подстригала волосы «под Эндрю», ходила, как он, копировала его жесты — мне жутко нравился его мир со всеми этими оловянными солдатиками, сражениями на картонных саблях и грезами о пиратах.


«В интернате дневник был моим единственным другом.
Я не имела имени — все звали меня 99 — по номеру комнаты»



Я вдруг стала девушкой — нескладной, с мальчиковыми повадками, резкой, непластичной. Фигура у меня так и осталась плоской, подростковой.

А как упоительно мы играли на каникулах у моей бабушки, аристократки, жившей на севере Англии! Делали что хотели — пробовали курить, хулиганили, искали на пляжах старое оружие, оставшееся после Второй мировой войны, — всякие гам гильзы, осколки... Все это тащили в заброшенные окрестные дома — это были наши штабы и землянки.

Иногда бесились и дома: обстановка оказалась подходящей, ведь бабушка жила в старинном, Викторианской эпохи здании — без особых удобств, центрального отопления. Случались и перебои с электричеством. Нам казалось, что вокруг притаились призраки. Шумы, шорохи, странные звуки мы обычно принимали за их вздохи и кряхтенье. А если учесть, что бабушка с дедом держали в доме разную живность (особенно мне запомнились два настырных попугая), то станет понятно, какого рода звуки могли издавать эти существа. Получеловеческие, хрипловатые, ворчливые и зловещие.

Что удивительно, моя физическая природа тоже мне «подыгрывала», задерживая меня в подвешенном состоянии затянувшегося детства: до шестнадцати лет я купалась в плавках Эндрю (!), и до семнадцати лет у меня не было месячных. Мама очень волновалась и постоянно таскала меня по врачам. Подсознательно я словно оттягивала свое взросление. Впрочем, настал такой день, когда в школе все готовились к выпускному балу, и я вдруг нарядилась в красивое платье. Брат посмотрел на меня и грустно сказал: «It's over» («Все кончено»). Он был прав — я вдруг стала собой, девушкой. Но с оговорками, конечно, — нескладной, с мальчишескими повадками, резкой, непластичной...

Впрочем, быть настоящей женщиной я так и не научилась, не ощутила своей женской магии, красоты... Фигура у меня осталась плоской, подростковой. Да и сейчас, бродя по городу и случайно замечая свое отражение в витрине, ловлю себя на мысли: вон старенький дяденька какой-то идет. Худой такой, с торчащей дыбом челкой, в больших армейских ботинках, джинсах — в общем, я такой же сорванец, как в далекой юности. Как мой брат. Только лет прибавилось, но сущность осталась прежней.

В интернате все девчонки дразнили меня, обзывали мужичкой. Я и обижалась, и не обижалась, они ведь, по сути, были совершенно правы. Первым, кто сказал мне, что я красива, оказался Серж Генсбур — это стало да я меня открытием, потрясением даже. Никогда не оценивала себя, не видела со стороны и не понимала своих достоинств. Мне дико льстило, что мужчина, только что порвавший с самой Брижит Бардо — стопроцентной секс-бомбой, — находит красивой именно меня.


Первым, кто сказал мне, что я красива, оказался Серж Генсбур
— это стало для меня открытием, даже потрясением



Редкий момент супружеского согласия: Серж Генсбур снимает Джейн для телепрограммы


—Кем были ваши родители?

—Отец был морским офицером, одним из командующих английским флотом. Для меня он — воплощение истинной мужественности и подлинного геройства. Я так хотела на него равняться, походить па него, быть его достойным продолжением... Кстати, когда мне больно, кричу не «Ой, мамочка!», а «Папа!». Звали его Дэвид Биркин. Во время Сопротивления он ночами французских бойцов и раненых из Нормандии в Англию: секретная военная операция, о которой многие годы даже после окончания войны никто не знал. Я, например, услышала некоторую информацию на эту закрытую тему лишь в 19б7 году. Для меня стало настоящим потрясением узнать, чем занимался отец во время войны.

Однажды в Лондоне проходило правительственное собрание, в котором принимали участие высшие чипы и президент Франции Франсуа Миттеран. Он заметил моего отца в толпе и... узнал в нем своего спасителя! Как оказалось, Миттеран был одним из тех безликих солдат, которых перевозил мой отец. Президент потребовал от своего помощника привести к нему «вон того человека» и, когда тот чуть ли не силком вытащил папу в президиум, пожал ему руку, отец, честно говоря, чувствовал себя смущенным — ведь его не помнил! «Да-да, возможно, — смущенно повторял он восторженному Миттерану. — Все возможно...» Папа пересажал в лодки стольких солдат... Конечно, он не помнил их лиц, не знал имен. Миттеран очень растрогал папу и сам испытал душевное потрясение. За геройское прошлое президент вручил отцу орден Почетного легиона.


Моим партнером оказался обаятельный черноволосый мужчина в яркой сиреневой рубашке, с крючковатым носом, похожий на скучающего порочного денди. Он представился: «Серж Генсбур». Его имя тотчас же вылетело у меня из головы

Но война никогда не проходит бесследно. Отец подхватил туберкулез. Помню, как он заходился кровавым кашлем, а я стояла рядом и держала наготове носовой платок — сию почетную обязанность отец доверял только мне. Из-за его постоянных госпитализаций мы были вынуждены все время переезжать все ближе и ближе к Лондону, куда его направляли на лечение. Как-то я подсчитала: папу клали в больницу восемьдесят раз! Больница стала для меня родной — чувствовала себя там как дома. В памяти детства так и осталось: «Где папа? Папа в больнице».

Не потому ли все специфические запахи и предметы больничного обихода мне дороги как ощутимая память об отце: спирт, нашатырь, марлевые повязки, бинты, скрипучие железные кровати, хриплое радио в коридоре. Но это — парадная сторона. Когда мы с матерью и сестрой Линдой выхаживали отца, насмотрелись предостаточно: персонала вечно не хватало, канализация не работала, туалетной бумаги не было... Кошмар! Мать заразилась в этих клиниках всем, чем только можно заразиться из-за антисанитарии...
—У вас интересные фамильные корни...

—Действительно, фамильная ветвь Карла II, короля Шотландии и Англии, — наши далекие родственники. А еще я внучатая племянница Фреды Дадли Уорд, фаворитки короля Великобритании Эдуарда VIII — в то время принца. И кузина математика и философа Бертрана Рассела. Но это по папиной линии. По маминой — сплошь цыганские крови. Артистические. Мама моя. Джуди Кемнбелл, пошла по стопам родителей, став великой театральной артисткой и певицей.

Она и в восемьдесят пять лет продолжала выступать в мюзикле на сцене ныо- йоркского театра... Мама была потрясающе красивой женщиной, Во время войны она снимала комнату на пару с двумя актрисами — Сарой Черчилль, дочкой Уинстона Черчилля, и Дианой Виньярд, будущей женой знаменитого режиссера Кэрола Рида. Диана подговаривала маму познакомиться с ее кузеном, приличным молодым человеком, а ему говорила: «Ты должен встретиться с моей подругой по съемной квартире, редкой красоткой Джуди». Ее, кстати, называли в газетах одной из самых красивых женщин Англии.

Так познакомились мои родители. Мама к тому времени уже стала знаменитостью, той самой певицей, которая исполняла любимые солдатами песни, поддерживавшие их дух. Недавно ее не стало. Незадолго до смерти в доме мамы случился пожар. Сгорело все — ее свадебное платье, письма, фотографии. Но она сочла это почему-то очень романтичным — видеть, как знаковые предметы твоей жизни пожирает пламя. Мне рассказывали, что все вокруг причитали, соседи и друзья сюсюкали: «Ах, бедная Джуди! Все ее воспоминания превратились в пепел...» Когда я узнала о пожаре и сумела дозвониться до сестры, та мне сказала: «С мамой все в порядке. Она ни о чем не сожалеет. Говорит, что, потеряв прошлое, чувствует себя легкой, как бабочка».


«Я пришла на прослушивание и... напрочь забыла текст.
Выходила из положения, изображая немую!»



Джейн Биркин и Серж Генсбур прожили вместе двенадцать лет. Даже после разрыва они сумели остаться друзьями.
(С дочерьми Кейт и Шарлоттой)

Я много думала над этим и, знаете, наверное, все же согласна с мамой... Так и надо жить — не обо¬рачиваясь. Мама как никто умела радоваться жизни. Ее вос¬хищало все: цветы в саду, малиновки, солнечный день или дождик... Помимо красоты, у нее было врожденное чувство стиля, элегантности, вкуса — эти качества я от нее не унаследовала, увы.
—Но при этом вы стали актрисой и заслужили титул секс-символа!

—Случай все решил за меня и сделал публичной персоной. Только лишь благодаря моей фотогеничности на меня обратили внимание, я выиграла киноконкурс и получила свою первую роль в кино.

И в театр меня взяли «по ошибке»: я пришла на прослушивание и... напрочь забыла текст своего небольшого игрового куска! Пытаясь выйти из положения, обыграла текст жестами и гримасами, как прирожденная немая; ни петь, ни танцевать я не умела. Режиссер и продюсеры посмеялись, сочли меня забавной и взяли!
—А кто был вашей первой любовью?

—Знаменитый композитор Джон Берри. Это он, если помните, сочинил знаменитую музыкальную тему к фильмам о Джеймсе Вонде. Я же к моменту нашего знакомства мечтала об актерской карьере и дебютировала в массовке в музыкальной комедии «Отель «Цветок страсти». Было очень приятно, что столь достойный человек и обворожительный мужчина (он был старше меня на тринадцать лет) оказывает мне знаки внимания, хотя я и не имела никакого понятия, как правильно на них реагировать. Мать строго-настрого внушила: приличные девушки до свадьбы с мужчинами не спят. Поэтому я в свои семнадцать лет была, естественно, девственницей, с огромным удивлением взиравшей на то, как все вокруг меня развратничают — времена- то бушевали раскрепощенные, и оставалась белой вороной. К счастью, мистер Берри не стал долго тянуть с ухаживаниями (кстати, он был известным ловеласом) и быстро попросил моей руки.

Я восхищалась своим первым мужем (мы поженились в 1965 году). Он казался мне величественным, как Густав Малер. Особенно когда возвышался над своим филармоническим оркестром, совершая все эти магические жесты — ритуальные дирижерские пассы руками. Просто не могла отвести от него глаз!


«Смотрю на Сержа, поднимаю руку и сильно толкаю...
за все, что переживала все эти годы жизни рядом с ним.»


Но... сохранить брак нам не удалось. Вскоре после рождения дочки Кейт в 1968 году он сбежал от меня в Америку с моей любимой подружкой. Как потом поняла, это было банально и вполне объяснимо: я ведь ничего не смыслила в искусстве обольщения, не умела быть женщиной и в постели оказалась на редкость плоха. После ухода мужа очень переживала — три года совместной жизни окончились таким предательством. Но ничего не поделаешь: посадила в рюкзак Кейт, собрала кое-какие пожитки и вернулась в родительский дом.


Фильм с Ришаром, снятый Клодом Зиди, имел бешеную популярность в мире. Я в нем смешная девчонка, и в этом не было ничего отрицательного, обидного для моего эго. Я себя всегда воспринимала клоунессой с редкими проблесками грусти — одновременно и смешной, и печальной. (На снимке: кадр из фильма)

Как жить дальше? Пришлось все начинать сначала и прежде всего искать работу. Артистические агенты предложили мне отправиться во Францию на пробы одного фильма. «Супер», — подумала я: сниматься в кино, ни слова не понимая по-французски! И опять счастливый случай: я, видимо, была такой смешной в своем неумении объясняться, что режиссер хохотал как безумный и утвердил меня на роль.
—На этих пробах вашим партнером стал Серж Генсбур... Как вы с ним встретились впервые?

—Было это в 1968-м. Вошла в офис, где меня ждали продюсер, режиссер Пьер Гримбла и будущий партнер. Знала: если удачно сыграю свою сцену — меня возьмут. Будет работа — будет чем кормить дочь и себя. Моим партнером оказался обаятельный черноволосый мужчина в яркой сиреневой рубашке и с крючковатым носом, похожий на скучающего и порочного денди. Он представился: «Серж Генсбур». Но его имя тотчас же вылетело у меня из головы. В то время как мы разыгрывали предложенный кусок из сценария, я то и дело путалась, забывала фразы, а он старательно подсказывал мне реплики. Со стороны мы выглядели как комичный дуэт. А еще ему явно не понравилось, что, когда мы расставались, я, переспрашивая его имя, почему-то сморозила: «Вы Серж как? Бургиньон?» — это было единственное блюдо французской кухни, с которым я успела познакомиться, приехав в Париж.

Как потом рассказывал Гримбла, было очень заметно, что я раздражаю Сержа своим поведением, жутким «франглийским», тьмой ошибок. Я, кстати, впоследствии выучила язык на слух, грамматики французской не знаю и по сей день говорю с ошибками. От акцента тоже не избавилась.


«Я попросила дочерей собрать чемоданы. Потом прошла на кухню,
где сидел Генсбур, и сказала ему: «Я ухожу»


Гримбла понял, что мы идеально соответствуем образам главных героев, но отношения у нас далеко не дружеские... Чтобы разрядить обстановку, он решил пригласить нас в ресторан, куда Серж так и не пришел, видимо, злясь на то самое блюдо — «бургиньон».

Но потом все наладилось. Общаясь с Сержем, я сразу же отметила, что его дерзкий внешний вид и вызывающее поведение — лишь защитная реакция. Понимала: за своим порой трэш-эпатажем Серж прячется, тая себя настоящего. Кстати, его действительно очень задело, что я совершенно не имела понятия о том, кто он такой. Поэтому в первые дни наших встреч торжественно вручил мне книжку своей лирики в красном кожаном переплете, на титульном листе которой вывел: «Джейн Б., которой я посвящу много песен в будущем», и проворчал: «Это чтобы твоя матушка не думала, что ты невесть с кем время проводишь».

Мы встретились в период, когда оба переживали отшумевшие любовные драмы — меня оставил муж, от Сержа ушла Бардо. Не потому ли мы и сошлись — не сразу, не быстро... раны заживали долго. Я, например, помню, как мы сидели в ресторане в Сен-Тропе, дело происходило во время съемок «Бассейна», а Серж, заехавший навестить меня, заметил там же, за соседним столиком, Брижит. Он буквально побелел. А Серж однажды застал меня ревущей в Лондоне, когда я провожала глазами бывшего мужа и дочку — Берри зашел за Кейт, чтобы отвести ее на традиционную прогулку «воскресного папы». Серж так разозлился, что во мне страсти еще не утихли, что бросился к пианино и, яростно лупя по клавишам, издевательски отыграл несколько аккордов культовой мелодии из «Бонда», сочиненной Берри. Таким образом, печальная сценка сделалась смешной. Нет, мы не ревновали и не злились друг на друга, просто нам обоим нужно было время, чтобы боль ушла.
—Он стал вашим Пигмалионом, Писал вам песни. Во Франции вас называли мифической парой. Но была известна и обратная сторона медали — Генсбур, мятежная, мрачная творческая личность, спивался, а вы безвольно следовали за ним, будто стерегли от последнего шага... но остановить и образумить не могли. Он угасал, вы были в самом расцвете молодости. Весь Париж знал, как вам плохо с ним. Все это правда?


«Однажды я узнала, что у Жака есть другая женщина.
Эта новость совпала со смертью Сержа и моего отца.»


—Увы... Сценарий наших вечеров я знала наизусть — каждый жест, каждую реплику, каждый сюжетный поворот: уложу Кейт и Шарлотту, натяну обтягивающее мини-платье с глубоким вырезом, без рукавов, от «Куррежа», и мы отправимся мотаться во мраке города. Вернемся в четыре, плюхнемся в постель не раздеваясь; короткие часы сна, потом я вскочу, чтобы отвести детей в школу... Однажды, возвращаясь на рассвете после очередного ночного вояжа по кабакам, мы остановились у нашего дома номер пять по улице Берне. Серж пьян, его мутит, он не может открыть дверь и, подавшись вперед, качается, близко мотая головой у опасного острого деревянного барельефа на створке. Смотрю на него, машинально поднимаю руку и сильно толкаю... за все, за все, что пережила за эти годы, о чем молчала... За себя. За свою никчемно проходящую молодость, разрушенные надежды. За то, что не хотела так жить.


С Жаком все изменилось — жизнь стала легкой, радостной, по-настоящему «личной». Я больше не была чьей-то игрушкой. Казалось, я нашла счастье, но... (На снимке: Джейн с последним мужем, режиссером Жаком Дуайоном)

Он ударился, ему, должно быть, очень больно. Мгновенно потекла кровь. Над бровью безобразная рана. Я испугалась, но признаться, что сделала это именно я, не решилась. Серж так никогда об этом и не узнал.
—Вы когда-то признались, что, родив Сержу дочь, надеялись, что он изменится. Этого не случилось. Генсбур не изменил себе.

—Удивительно, а ведь при этом он целому поколению сумел стать родным, близким... его стихи помогали людям жить. Знаете, до сих пор практически каждый шофер такси в Париже, который подвозит меня до дома, в конце маршрута оборачивается и говорит на прощание: «Нам его так не хватает...» Мы провели вместе двенадцать лет, у нас родилась Шарлотта, Даже после разрыва мы сумели остаться друзьями. Он мог запросто прийти ко мне в любое время суток, даже ночью, и мы заводили длиннющий разговор о жизни, сплетничали и судачили о погоде, соседях, как старые занудные консьержи.
—От Сержа вы ушли к талантливому человеку и красивому мужчине — режиссеру Жаку Дуайону. Как вы познакомились?

—Когда я узнала, что известный режиссер Дуайон хочет встретиться со мной по поводу роли в его новой картине «Блудная дочь», то очень удивилась. Роль драматическая, а я — «актриса легкого жанра». Ошибка? Розыгрыш? Да еще сниматься предполагалось в паре с самим Мишелем Пикколи! Но Дуайон действительно позвонил и сказал, что придет ко мне домой со сценарием, чтобы поговорить. Когда шла открывать ему, ожидала увидеть на пороге пожилого месье. Но... за дверью стоял тако-о-ой мужчина!

Я испугалась. Во-первых, Жак был мой ровесник. И потом... невероятный красавец! Сердце сжалось от предчувствий, а в голове пронеслось: теперь все разрушится, все изменится в моей жизни. Жак оказался первым из режиссеров, который наотрез отказался раздевать меня на экране.


Моей главной мечтой было... вырасти и стать мальчиком, таким, как брат Эндрю. Я донашивала его брюки, свитера, стоптанные башмаки, причесывалась и двигалась, как он

Наоборот, он выдвинул жесткое условие — я буду застегнута на все пуговицы, до самой шеи! «Важно ытащить то, что у вас внутри, остальное меня не интересует», — заявил он. Картину, которую мы сделали, оценили, хотя она и вышла в неудобное время — президентских выборов. И почему-то на все наши киноафиши в городе кто-то вздумал наклеить портреты баллотирующихся. Помню, ходила по Парижу и срывала лица «слуг народа». Но это не помешало режиссерам, зрителям и продюсерам взглянуть на меня иначе: о-ля-ля, а она умеет быть серьезной!

Благодаря Жаку меня стали звать играть и сниматься такие люди, как Жан-Люк Годар, Аньес Варда, Жак Риветт, Бертран Тавернье, Патрис Шеро. Последний подарил мне роль в пьесе Мариво, например. А потом я начала писать сценарии, сняла картину как режиссер.
—Как вы уходили от Сержа?

—Заглянула в комнату дочерей, попросила их собрать чемоданы. Потом пошла на кухню, где сидел Серж, и сказала ему: «Я ухожу». Все просто.
—За несколько лет до этого вечера он сочинил песню, где были такие слова: «Я пришел сказать тебе, что ухожу. И твои слезы ничего не изменят. Это прощание навсегда...»

—Все так и было. Я сказала, что ухожу, а ему оставалось лишь безвольно плакать. Кейт — ей в ту пору было тринадцать — еще неловко пыталась его подбодрить, говорила какие-то ласковые слова. Я же сохраняла молчание и даже не обернулась уходя, чтобы не видеть его лица. Взяла вещи девочек и вышла за дверь. Мне надо было жить, а с ним я медленно умирала. Два месяца мы обитали в отеле, потом сняли квартиру, Сержу было очень больно, он даже выступил в эфире «Европы 1» и заявил во всеуслышание: «В свои пятьдесят два года я получил урок страдания. Среди тех, кто сейчас слушает передачу, есть немало таких, кто считает меня циником... Так вот знайте: я уже несколько месяцев плачу. Настоящими слезами. И поверьте, мне никогда не было так плохо . Джейн ушла по моей вине, я гадко с ней обращался. Она пыталась меня вытянуть, а я... бил ее. Прости меня...»


«Зиди остановил свой выбор на мне, а я его отговаривала:
«Зачем вам я? Возьмите лучше Бардо, она — звезда»


Я провела годы, помогая Сержу выжить. С Жаком все изменилось — жизнь стала легкой, радостной, по-настоящему «личной». Я больше не была чьей-то игрушкой. Казалось, я нашла счастье, но... Жак в те годы был на пике творческого признания, снимал по три фильма в год. Мы виделись все реже и реже. В сентябре 1982 года я родила свою третью дочь — Лу, для воспитания которой вдруг появилась уйма времени, которого раньше — ни для Кейт, ни для Шарлотты — у меня не было.

Я водила ее в школу, забирала, мы гуляли в парках, играли на детских площадках... И однажды, как гром среди ясного неба: я узнала, что у Жака другая женщина. Я могла бы устроить сцену, выяснять отношения, но новость о предательстве совпала с внезапной смертью с разницей в три дня Сержа и моего отца. Две колонны, поддерживающие меня в этом мире, рухнули... Я лишилась дара речи и пропустила мимо ушей все, что Жак пытался сказать в свое оправдание. Да это более и не имело никакого значения. Я махнула рукой и выдавила из себя: «Просто уходи». Он колебался, но, очень быстро поняв, что жить с человеком, который носит траур, невесело, тягостно и неудобно, ушел. Возможно, ради себя. Тень Сержа была слишком материальна в нашем доме, чтобы ее не замечать.


Последние семь лет я совсем одна. Конечно, меня постоянно навещают дочки, внуки, но это другое. Всем нам нужен кто-то... твой. Тот, кто будет волноваться, если ты задерживаешься, кто будет посылать бесконечные SMS: «Где ты?», «Когда вернешься?», «Соскучился»...

Потом я была близка с писателем Оливье Роленом — скромным замкнутым человеком. Мы познакомились в Сараево, где оба оказались с гуманитарной миссией, внутри танка... вывозившего нас из опасной зоны. Зловещая, трагическая романтика... Он сумел стать мне настоящим другом. Но двум возрастным персонажам трудно построить счастье, потому как запас терпения и великодушия с годами значительно сокращается.

Оливье не сделал мне «на память» ребенка, как поступили мои прежние мужчины, но оставил всех своих друзей, круг общения, а это бесценный дар. Расставаясь, мы дали слово «встретиться через двадцать лет», когда будем дряхлыми и совсем старыми — за это время он обойдет всех интересующих его женщин, а я — мужчин, и нам будет что обсудить.
—Несмотря на множество серьезных ролей, зрители и режиссеры составили свое представление о вас как о дурашливой куколке, наивно хлопающей глазками и очаровательно визжащей по любому поводу. Такое отношение не обижало? В России вас хорошо запомнили, например, по наивным комедиям с Пьером Ришаром.

—Нисколько, это вполне закономерное отношение. Еще в детстве, зная, что некрасива, я пыталась брать другим — отчаянно юморила, придуривалась, пытаясь всех рассмешить. И потом, уже став актрисой, действовала по такой же схеме. Тот фильм с Ришаром, снятый Клодом Зиди, имел бешеную популярность в мире. Я показала себя смешной девчонкой, и в этом не было ничего отрицательного, обидного для моего эго. Я себя всегда воспринимала клоунессой с редкими проблесками грусти — одновременно и смешной, и грустной. Всегда видела себя в образе голливудской актрисы Ширли Макклейн, у которой весьма убедительно получалось на экране и веселиться, и грустить.

Положа руку на сердце замечу, что я — смешной человек. Надо мной люди смеются неспроста. Я плохо ориентируюсь в пространстве: все сшибаю, неловкая, то и дело строю гримасы — как тут не рассмеяться, наблюдая за мной? Мне повезло, что режиссеры подметили ей комический дар и предложили его использовать. Интересное совпадение: Клод Зиди хотел пригласить в партнерши к Пьеру Ришару Брижит Бардо, но она к тому времени приняла решение, что больше сниматься не будет. Он остановил свой выбор на мне, а я пыталась его отговорить: «Зачем вам я? Уговорите лучше Бардо, она — звезда, она тоже смешная!» А он покачал головой: «Не получится. И запомни мои слова: после этой ленты ты сама станешь известна на весь мир!» Так и произошло.

После Клода Зиди я стала сниматься в такой чуши, как, например, «Катрин со товарищи», что стыдно и вспомнить. Но Серж, который в то время был рядом, говорил: «А ты терпи. Терпи и жди. Твой час еще придет. Только не ломайся». И я терпела. И настал день, когда в мою дверь позвонил Жак Дуайон. Поворот в творчестве совпал с поворотом в личной жизни, о котором я уже говорила.
— Джейн, ваша естественность поразительна. Вы производите впечатление женщины, которая с возрастом обрела гармонию, а ведь время никого не щадит. Вы не боитесь быть собой. У вас поразительно юная улыбка, горят глаза. Между тем ваши коллеги-актрисы давно зависимы от пластики.

— Я не боюсь старости, боюсь не оправдать надежды людей. А что касается лифтинга, то он камуфлирует лишь верхушку айсберга. Это бессмысленное ухищрение. Я вздрагиваю, когда ко мне обращаются «мадам»... Сразу вспоминаю, сколько мне лет. Я не хочу слышать это обращение, категорически не хочу.


Беседовала: Юлия Козлова, Париж.
Источник статьи: ЖУРНАЛ "Караван историй", Июль, 2009 год.


Для перехода к началу статьи, жми: СЮДА